В произведении Николая Гоголя «Мёртвые души» крестьянин оказывается мёртвым дважды. Сначала при жизни — как собственность; затем после смерти — как запись в бюрократических реестрах империи. Павел Чичиков, странствующий авантюрист Гоголя, разъезжает по провинциальной России, скупая имена умерших крепостных, которые всё ещё числятся в переписных списках, чтобы накопить фиктивное богатство, основанное на человеческом отсутствии. Гротескная гениальность романа заключается не только в абсурдности этой схемы, но и в том, что Гоголь показывает: крепостное право развращает всех. Крестьянин страдает наиболее жестоко, однако помещики, чиновники, купцы и само респектабельное общество также оказываются духовно изуродованными общественным порядком, превращающим человека в абстракцию. Гоголь не был пророком революции. И всё же история в конечном счёте смела старый помещичий строй в ходе Русской революции 1917 года, словно тот нравственный распад, который он диагностировал, стал исторически невыносимым.
Я привёз Гоголя с собой на Негрос.
Не буквально, разумеется. Русские романы не берут с собой в поездки по сбору фактов в сельскую местность, где повсюду военные блокпосты, горе и изнуряющая жара, липнущая к сахарным полям. Но «Мёртвые души» вновь вспомнились мне в Тобосо, когда мы выслушивали первые свидетельства о расправе «Негрос 19». Их имена уже начинали входить в холодную грамматику государственного дискурса безопасности ещё до того, как семьи успели по-настоящему оплакать погибших. «Столкновение». «Вооружённые повстанцы». «Изъятое огнестрельное оружие». Мёртвые почти мгновенно превращались в административные объекты, в повествование, заранее сконструированное логикой контрповстанческой борьбы.
Но фермеры и жители знали погибших иначе. Они знали, кто смеялся легче всех, кто выращивал бобы мунг, кто беспокоился о расходах на обучение детей, кто, шагая, напевал песни, кто тихо пел во время посадки, кто ходил за водой ещё до рассвета. Они помнили тех, кого миссия по установлению фактов признала мирными жителями — Алиссу Алано, Эррола Венделя, Морин Сантуйо, Р. Дж. Ледесму, Кая Сорема и Лайла Прихолеса, — не как имена, застывшие в холодной грамматике отчётов о жертвах, а как людей, чьи жизни были вплетены в повседневную ткань общины: в поля, незавершённые разговоры и будущее, которое было прервано.
Пока государство говорит языком категорий, народ помнит конкретных людей.
В этом и заключается особое насилие контрповстанческой политики на Филиппинах. Человека сначала лишают его политической человечности, а уже затем — самой жизни. Коммунист и преступник, организатор и наркозависимый, активист и террорист сводятся в одну-единственную категорию — категорию тех, кем можно пожертвовать. Дегуманизация создаёт условия для убийства и одновременно притупляет способность общества испытывать возмущение. Сам язык оказывается заражённым. Ужасающая обыденность таких выражений, как «консерва» (corned beef) по отношению к изуродованным телам, свидетельствует не только о жестокости, но и о привыкании к жестокости. Общество учится шутить на языке контрповстанческой войны.
Трагедия стала ещё глубже после того, как правительство Дутерте в одностороннем порядке свернуло мирные переговоры с Национальным демократическим фронтом Филиппин в 2017 году. Эти переговоры между Правительством Республики Филиппины и Национальным демократическим фронтом Филиппин открывали сложные, но значимые возможности. Никто из тех, кто серьёзно относится к социальным преобразованиям, не склонен романтизировать переговорный процесс. Переговоры полны противоречий, разочарований и трудностей. И всё же они предлагали нечто редкое для политической жизни Филиппин: признание того, что корни вооружённого конфликта имеют социальную и историческую природу, а не сводятся лишь к преступности.
Одна историческая возможность была отсечена, другая — закреплена силой. Вместо переговоров явились Национальная целевая группа по ликвидации местного коммунистического вооружённого конфликта, укрепление так называемого общенационального подхода, Исполнительный приказ № 32, усиленная милитаризация, операция «Саурон» и атмосфера, в которой даже законное демократическое инакомыслие стало вызывать подозрение. Вновь контрповстанческая борьба преподносится как альтернатива мирным переговорам, предпочтительная для государства. И её жертвы всё растут: крестьяне, организаторы рабочего движения, активисты, работники сферы развития, учителя, юристы, лидеры коренных народов, революционеры, семьи. Сельская местность ощутила это незамедлительно.
Я не могу думать об этой истории абстрактно.
Керима Тариман является мне всякий раз, когда я возвращаюсь на Негрос. Сначала появляется её смех, и лишь потом память догоняет смерть. Она тоже была убита на этом острове — той же машиной антикоммунистического насилия, которая продолжает преследовать Негрос с жуткой неотступностью. Тот же 79-й пехотный батальон, причастный к убийствам «Негрос 19», был также связан со смертью революционерки, чья дружба несла в себе тепло и неистовость, свойственные тем, кто понимает преданность не просто как идеологию, но как товарищество, выкованное под давлением. Вскоре после этого — Эриксон Акоста, чьи останки мы забрали после того, как военные убили его в Кабанкалане. Когда забираешь тело друга, что-то фундаментальное меняется в твоём отношении к истории. Политика перестаёт быть спором об абстракциях. Смерть несёшь физически: сквозь грязь и дождь, усталость и бумаги, подписи и ожидание, и наконец через невыносимую близость опознания.
Но мёртвые не исчезают. Быть может, именно это исторически пугало господствующие классы в коммунистах, крестьянских движениях и борьбе за национальное освобождение. Мёртвые продолжают организовывать живых. Сама память становится повстанческой.
Правящий порядок прекрасно это понимает, поэтому антикоммунизм распространяется не только посредством пуль. Он действует через дискурс, институты, механизмы финансирования и респектабельный язык «демократического управления». Насилие в сельской местности нередко сопровождается другой работой, ведущейся в иных пространствах: постепенным сужением политического воображения.
Мир НПО здесь часто предстает противоречивой средой. Многие внутри него искренни, измотаны и глубоко преданы бедным; некоторые являются близкими друзьями. Однако структуры обладают собственной гравитацией. То, что начинается как солидарность, постепенно может превратиться в администрирование. Политическая борьба становится проектной, измеряется донорскими циклами, результатами политики, консультациями со стейкхолдерами и тщательно выверенными формами инакомыслия. Революция становится слишком неприличным словом. Освобождение уступает место «устойчивости»; структурная трансформация — «наращиванию потенциала»; империализм — «дефицитам управления».
Это не делает реформы бессмысленными. Реформы важны, потому что страдание носит немедленный характер. Но на Негросе бывают моменты, когда ощущаешь пределы управленческого сострадания. Невозможно сидеть рядом с крестьянами, которые остаются безземельными из поколения в поколение, слушать, как матери рассказывают о расправах, наблюдать, как дети усваивают обыденные дисциплины страха, и при этом продолжать верить, что история может быть разрешена исключительно через технические корректировки. Сельская местность лишает язык утешения. Она задаёт более жёсткие вопросы — не о том, важны ли реформы, а о том, не становятся ли реформы горизонтом, за пределами которого справедливости больше не позволено существовать.
Контрповстанческая борьба военными средствами стремится физически уничтожить революционные движения. Контрповстанческая борьба реформистскими средствами стремится дисциплинировать сам горизонт освобождения, приучая общество бояться революции больше, чем тех условий, которые её порождают.
Чичиков у Гоголя накапливал богатство через мёртвых крестьян, внесённых в имперские реестры. Наша современная система не торгует мёртвыми крепостными, однако на Негросе бывают моменты, когда возникает ощущение, что тебя окружает другой вид «мёртвых душ»: крестьяне, ставшие социально избыточными из-за безземелья и милитаризации; активисты, превращённые в мишени при помощи практики «красного клеймения» (red-tagging); обычные граждане, которых приучают бояться организаторов больше, чем структурной несправедливости; интеллектуалы, которые сверху бесконечно говорят о демократии, умалчивая при этом о классовой войне.
Но у Негроса есть и другая сторона, которую государственный дискурс не способен полностью постичь.
Во время миссии среди свидетельств и скорби люди встречали нас с теплом и доверяли нам свои истории — свои одновременно обыденные и трагические испытания, кропотливые расчёты выживания, способы, которыми они заставляют растения расти в суровых условиях и обеспечивают безопасность детей задолго до того, как их можно будет вакцинировать. Мы выслушали рассказы о потерях и выносливости, о прерванных урожаях и незавершённых разговорах, о жизнях, прожитых под тенью милитаризации, но так и не полностью ей подчинённых.
Живая борьба филиппинских фермеров продолжается именно потому, что крестьяне — не «мёртвые души». Они продолжают сеять, скорбеть, организовываться, любить и идти на риск, несмотря на условия, созданные для истощения исторической надежды.
Именно поэтому крестьянство остаётся опасным.
Не потому, что крестьяне по своей природе склонны к насилию, как воображает антикоммунистическая фантазия, а потому что их коллективное существование постоянно обнажает незавершённое в истории Филиппин. Аграрный вопрос остаётся как рана, которую нация отказывается лечить иначе, чем через милитаризацию. Каждая расправа становится одновременно и разоблачением, и предупреждением: разоблачением структурного насилия и предупреждением против сопротивления.
И всё же сопротивление продолжается.
Солидарность начинается там, где правящий порядок не способен навязать свои критерии человеческой ценности. Это отказ подчиниться устройству власти, которое определяет, чья жизнь имеет значение, чья смерть учитывается, чьё горе заслуживает языка, а чьё страдание должно исчезнуть в статистике, подозрениях или молчании. В таких местах, как Тобосо, само воспоминание становится актом политической верности.
Это стало очевидно в жизни и смерти Роджера Фабиллара, известного многим просто как Джонг — мужчины за тридцать, которого вспоминают не через абстракции конфликта, а через интимность повседневной жизни. В Тобосо его любили как товарища по детским играм, как знакомое присутствие в обычной географии барангая. К нему обращались за советом: как оформлять документы для земельных претензий, как справляться с повседневными обидами через сдержанность, терпение и коллективную решимость. Он существовал в этом узком и изнурительном пространстве, где политическая приверженность и повседневная забота становятся неразличимыми.
Когда Ка Роджер умер, сотни жителей Тобосо ехали на мотоциклах под палящим солнцем, сопровождая его в смерти так же, как доверяли ему при жизни. Они приехали, несмотря на атмосферу страха, несмотря на наблюдение, несмотря на риски, которые часто сопровождают публичное траурное выражение в милитаризованных сообществах. Пыль оседала на их одежде, жара давила на кожу, но само присутствие стало свидетельством. Отдать дань уважения означало настоять на том, что память принадлежит тем, кто выносит происходящее, а не тем, кто правит силой.
Мать, потерявшая сына, однажды сказала без театральности и без горечи: «Здесь существуют два закона — закон армии и закон «digbay» (digmang bayan) — народной войны». Ка Роджер для многих из самых бедных, тех, кто страдает и борется, принадлежал ко второму моральному миру: не «терроризму», как это называет государство, а делу угнетённых, стремящихся к освобождению, — трудной и опасной работе, наделённой достоинством. Руководство в такой борьбе было не привилегией, а бременем, и вместе с тем особой формой признания, заслуженной через доверие, жертву и стойкость. Возможно, именно поэтому на его похороны пришло так много людей: для них оплакивать Ка Роджера означало одновременно почитать то, что он воплощал, — обещание, пусть и хрупкое, что справедливость всё ещё может принадлежать тем, кого история чаще всего оставляла позади.
Возможно, именно здесь Гоголь становится для нас недостаточным. Его сатира блестяще диагностировала разложение, но он не мог до конца вообразить революционные энергии, накапливавшиеся под старым порядком. Филиппинская сельская местность сегодня также содержит силы, превышающие те нарративы, которые навязываются ей контрповстанческой политикой. Под дискурсом национальной безопасности скрывается более простой и устойчивый конфликт: между теми, кто трудится на земле, и теми, кто монополизирует её; между теми, кто мечтает об освобождении, и теми, кто принимает порядок за мир.
На Негросе мёртвые остаются близки к живым. Но в отличие от гоголевских «мёртвых душ», застрявших в бюрократическом забвении и неопределённости, наши мёртвые настаивают на движении. Они сопровождают миссии по установлению фактов, будят среди ночи, возвращаются в песнях и историях и требуют от живых не жалости, а исторического мужества. По сельской местности по-прежнему движется нечто призрачное — не только страх и не просто скорбь, но сама незавершённая история, которая настойчиво возвращается с каждой расправой, каждым урожаем, каждой борьбой, которая отказывается прекратиться.
Вопрос в том, обладает ли филиппинское общество всё ещё достаточной нравственной жизнью, чтобы их услышать.
