Военная интервенция США в Венесуэле, завершившаяся похищением Николаса Мадуро 3 января 2026 года, готовилась на протяжении длительного времени. В статье «Дональд Трамп, конец глобализма и кризис в Венесуэле», опубликованной в журнале Carta Capital в феврале 2019 года, я утверждаю, что президент, находящийся у власти в тот период, говорил об истинных целях американского империализма с необычной откровенностью: цели эти — не защита демократии или прав человека, и даже не (избирательное) соблюдение международных договоров, сформированных либеральной идеологией, а контроль над ресурсами, представляющими стратегическую и экономическую ценность. Уже тогда Трамп открыто критиковал своих предшественников за то, что они не «забрали нефть» у Венесуэлы или Ирака, а также редкоземельные металлы у Афганистана, тем самым обнажая хищническую логику, очень долго скрываемую традиционным либеральным дискурсом.
В январе 2013 года Трамп написал в Twitter: «Я до сих пор не могу поверить, что мы ушли из Ирака без нефти». Во время дебатов с Хиллари Клинтон в сентябре 2016 года он предложил вернуться к практике 19го века: «По традиции военные трофеи принадлежат победителю. Теперь же победителя больше нет... Но я всегда говорил: заберите нефть».
Будучи президентом, Трамп дважды оказывал давление на президента Ирака, требуя уступить больше нефти в счет компенсации военных расходов. Бывший советник по национальной безопасности Герберт Рэймонд Макмастер якобы осудил его после второго раза, сказав: «Это вредит репутации Америки, отпугивает наших союзников… и выставляет нас преступниками и ворами». В январе 2019 года вице-президент Майк Пенс отметил, что Трамп «не является сторонником» иностранных интервенций, за исключением «этого полушария» (так называемого «заднего двора»).
Это предзнаменовало формирование доктрины Донро. Тогда же в январе 2019 года, Джон Болтон, занимающий должность советника по национальной безопасности на тот момент, заявил: «Мы ведем переговоры с крупнейшими американскими (нефтяными) компаниями… Венесуэла является одной из трех стран, которые я называю Тройкой тирании (наряду с Никарагуа и Кубой). И если бы мы смогли добиться того, чтобы американские нефтяные корпорации действительно начали добывать нефть и инвестировать в нефтяной сектор Венесуэлы — это оказало бы положительное влияние на экономику Соединенных Штатов».
На четвертой Международной конференции по теме «Дилеммы человечества: перспективы социальной трансформации», организованной Tricontinental: Institute for Social Research (с англ. «Триконтиненталь: институт социальных исследований»), Движением безземельных крестьян (ДБК) и Ассамблеей народов мира в Сан-Паулу, я говорил, что Трамп выберет Венесуэлу в качестве первой военной цели в так называемом Западном полушарии в ходе первой в истории прямой военной интервенции в Южной Америке. Аргументы просты: атаки на Канаду или Гренландию были бы более рискованными и куда сложнее поддавались бы дипломатическому оправданию; нападение на Венесуэлу, напротив, предоставляло такие обоснования, которые политическая база движения Make America Great Again (MAGA; с анг. «Сделаем Америку снова великой»)была готова принять (предполагаемые угрозы венесуэльской иммиграции и торговля наркотиками), одновременно предлагая колоссальные запасы нефти и критически важных полезных ископаемых для технологического соперничества с Китаем.
Стратегия национальной безопасности (NSS), опубликованная администрацией Трампа 4 декабря 2025 года, узаконила эту концепцию действий в Западном полушарии, сосредоточенную на «укреплении критически важных цепочек поставок… сокращении зависимостей и повышении экономической устойчивости США… при одновременном затруднении расширения влияния конкурентов из другого полушария в этом регионе». Этот документ закрепляет то, что аналитики назвали «поправкой Трампа» к доктрине Монро или, в более саркастичной формулировке, «доктриной Донро»: откровенно транзакционная и принудительная версия панамериканизма, подчиняющая Латинскую Америку требованиям Соединенных Штатов в плане безопасности и накопления капитала.
На практике военная интервенция в Венесуэле не является ни защитой демократии, ни гуманитарной операцией: это официальное окончание эры «глобализма», которая связывала военную мощь США с либеральной идеологией национального суверенитета, закрепленного в Уставе ООН, — именно об этом я предупреждал еще в 2019 году, называя это одной из целей Трампа. Это конец «американского века» в мироустройстве, заложенном Вудро Вильсоном во время Первой мировой войны и отрепетированном Франклином Делано Рузвельтом во время Второй мировой войны. Этот процесс символизирует секьюритизацию стратегических ресурсов в условиях китайско-американского соперничества и впоследствии попытку перестроить глобальные производственные цепочки по геополитическому принципу.
Это опасный прецедент, ставящий под угрозу суверенитет всего региона, начиная с новой «Тройки», новой цепочки домино, которая будет «опрокинута» американской имперской властью: Кубы, Никарагуа и Колумбии.
Венесуэла была выбрана в качестве первой военной цели не случайно, а потому, что она представляет собой идеальное сочетание геоэкономических возможностей и политической рентабельности. Страна обладает крупнейшими в мире разведанными запасами нефти, а также обширными месторождениями критически важных полезных ископаемых, необходимых для развития чистой энергетики и оборонных технологий. Трамп неоднократно подчеркивал значимость этих ресурсов, в том числе в одном из интервью, в ходе которого он заявил, что после похищения Мадуро он будет сам «управлять Венесуэлой».
Эта откровенность о преследовании материальных целей империализмом напрямую связана с более широкой стратегией «френдшоринга» или «ниаршоринга», изложенной в стратегии национальной безопасности в 2025 году. Документ не ограничивается предложением диверсификации логистических цепочек в обход Китая; он нацелен, по крайней мере на риторическом уровне, на системную реструктуризацию глобальных сетей создания стоимости на основании геополитических критериев. Таким образом, двойная цель в отношении Латинской Америки совершенно очевидна: во-первых, обеспечить контроль США над критически важными минеральными ресурсами (литий, медь, редкоземельные металлы) и стратегической инфраструктурой (порты, телекоммуникационные сети, энергетические системы); во-вторых, интегрировать экономики стран Латинской Америки в производственные цепочки, полностью изолированные от участия или влияния Китая.
Предложение, сделанное Марией Кориной Мачадо в интервью с Дональдом Трампом-младшим, идеально отражает тему полезных ископаемых: в обмен на поддержку смены режима, которая привела бы ее группу к власти, она предложила передать американским корпорациям венесуэльские активы на сумму 1,7 трлн долларов США. Предлагаемая схема по существу ничем не отличается от нефтяных концессий, характерных для классического империализма конца 19го — начала 20го века и приведших к двум мировым войнам.
Что касается логистических цепочек, данный план выходит за рамки традиционных проблем о добыче ресурсов и охватывает реорганизацию региональных производственных систем. В трудоемких, энергоемких и низкозатратных секторах, где реиндустриализация за счет оншоринга является нерентабельной, Вашингтон предложит выстраивать производственные связи в стратегически чувствительных цепочках Латинской Америки (полупроводники, аккумуляторы, фармацевтическая продукция, передовые материалы), но исключительно в рамках управленческих структур, исключающих китайские инвестиции, технологии или доступ к китайским рынкам. Это представляет собой попытку разделить производственные сети геополитически, создав параллельные цепочки поставок, организованные по принципу стратегической лояльности. Лишь в этом контексте можно понять решение правительства Мексики ввести импортные тарифы на ряд товаров из Китая, Бразилии и других стран, не имеющих торгового соглашения с Мексикой, с 1 января 2026 года.
Символический аспект выбора Венесуэлы в качестве объекта нападения также заслуживает внимания. Повестка MAGA нуждается во врагах, которые угрожают «традиционному американскому образу жизни». Венесуэла может выполнять эту роль: ее можно одновременно представить и источником нежелательной иммиграции, и очагом наркоторговли — двух основных навязчивых идей политической базы Трампа. В отличие от Канады или Гренландии, вторжение в которые было бы трудно оправдать внутри страны и спровоцировало бы кризис в западном альянсе, атака на Венесуэлу задействует глубоко укоренившиеся предубеждения и предоставляет удобных козлов отпущения для внутренних проблем Соединенных Штатов.
Три нарратива, используемые для легитимизации военного вмешательства (защита демократии, борьба с наркоторговлей и гуманитарная интервенция), не выдерживают даже минимальной критики и оказываются лишь предлогами для операции, продиктованной интересами экономического господства, подкрепленными политической и военной мощью, и нацеленной на укрепление этих интересов в среднесрочной перспективе.
Демократический аргумент выглядит особенно несостоятельным, когда им пользуется Трамп. Сам Трамп неоднократно публично высмеивал использование «защиты демократии» в качестве оправдания империалистических интервенций, называя это либеральным лицемерием, не говоря уже о событиях 6 января 2021 года. В декабре 2015 года Трамп встал на защиту Владимира Путина, заявив: «Наша страна тоже много убивает… В мире сейчас происходит много всяких глупостей, много убийств, много глупости». В феврале 2017 года, уже будучи президентом, Трамп ответил на критику Билла О’Райли, заявившего, что «он (Путин) — убийца», сказав: «Убийц много. Вы что, думаете, наша страна так уж невинна?» Его послужной список подтверждает цинизм демократической риторики: Трамп поддерживает тесные связи с дружественными диктатурами — от абсолютных монархий Персидского залива до Саудовской Аравии. Он также оказывал активную поддержку государственному перевороту политики Жаира Болсонару и его окружения в Бразилии. Проблема никогда не кроется в отсутствии демократии, но в отсутствии согласованности с линией Вашингтона.
Аргумент борьбы с наркоторговлей является столь же фиктивным. За несколько дней до вторжения в Венесуэлу Трамп предоставил президентское помилование Хуану Орландо Эрнандесу, бывшему президенту Гондураса, который был осужден и признан виновным в Соединенных Штатах за сговор с целью организации наркоторговли в промышленных масштабах. Наркоторговля служит удобным нарративом, когда необходимо очернить противников; когда же обвиняемый является стратегическим союзником — она становится неактуальной. Такая избирательность абсолютно очевидна.
Гуманитарная интервенция является, пожалуй, самым непристойным оправданием из всех трех. Администрация, которая оказывает безусловную военную, дипломатическую и политическую поддержку израильскому геноциду в Газе (где за несколько месяцев были убиты более 60 000 палестинских мирных жителей, включая более 18 000 детей), не обладает моральным правом заявлять о гуманитарной озабоченности. Более того, собственные военные действия Соединенных Штатов против Венесуэлы (бомбардировки, затронувшие гражданскую инфраструктуру, а также морская блокада, на протяжении многих лет препятствовавшая ввозу продовольствия и медикаментов) резко усугубили страдания венесуэльского населения, на облегчение которых они были якобы направлены.
Последовательность событий, приведших к похищению Мадуро, развивалась по предсказуемому сценарию принудительной эскалации. После месяцев ужесточения односторонних санкций и все более откровенных угроз администрация Трампа отдала приказ о введении морской блокады. Возможно, они не в курсе, но именно морская блокада и военная интервенция Великобритании, Германии и Италии в Венесуэле в 1902 году привели к формулированию «поправки Рузвельта» к доктрине Монро, что я и стремился показать в развернутой академической статье по анализу империализма США в Латинской Америке в период с 1989 по 1933 год.
Подобно Трампу, Теодор Рузвельт утверждал за Соединенными Штатами исключительное право «полицейского надзора» над Западным полушарием, публично объявляя о намерении вытеснить другие военные и финансовые империи из Центральной Америки и Карибского бассейна. Трамп также скопировал модель интервенции начала 20го века, известную как «долларовая дипломатия», путем координации действий сил специального назначения и Центрального разведывательного управления (ЦРУ) с отдельными секторами внутренней оппозиции и военными дезертирами, что в итоге привело к незаконному похищению президента Венесуэлы 3 января 2026 года.
Последующие заявления Трампа отличались откровенностью: Соединенные Штаты будут «управлять страной» и использовать нефтяные доходы для «оплаты военной операции и восстановления Венесуэлы в том виде, в каком она должна быть». В отношении целей не остается никаких сомнений: прямой контроль над стратегическими ресурсами и реорганизация венесуэльского государства в соответствии с имперскими интересами.
Региональные последствия этого шага глубоки и опасны. Следующими наиболее вероятными целями являются Куба, Никарагуа и Колумбия. Трамп уже угрожал этим странам, а венесуэльский прецедент показывает, что подобные угрозы — не просто риторика. Вполне возможно, что дни Кубинского коммунистического режима, изолированного десятилетиями блокады и ослабленного недавними тяжелыми энергетическими кризисами, сочтены. А Густаво Петро может поплатиться за то, что говорил суровую правду в Нью-Йорке, а также за то, что представляет собой важное звено в цепочке домино латиноамериканских левых сил, которые Трамп стремится опрокинуть.
Мексика, Бразилия и даже западные державы, такие как Дания (в связи с Гренландией) и Канада, находятся в состоянии повышенной готовности. От угроз Трампа в адрес Гренландии больше нельзя отмахиваться как от пустых провокаций.
Разумеется, страны Латинской Америки по-разному реагируют на имперское принуждение. Аргентина Хавьера Милея представляет собой поучительный контрпример: полное идеологическое и стратегическое согласование с Вашингтоном было вознаграждено пакетом финансовой помощи на сумму 40 млрд долларов США. Эта схема дифференцированных поощрений и наказаний подтверждает откровенно транзакционный характер новой стратегии Западного полушария: подчиняющиеся страны получают финансовую поддержку, а те, кто сопротивляется, сталкиваются с нарастающим давлением.
Однако сопротивление Эквадора размещению иностранных военных баз на своей территории, подтвержденное на всенародном референдуме в ноябре 2025 года, показывает, что навязывание воли Вашингтона встречает препятствия даже в относительно небольших странах. Вторжение в Венесуэлу, впрочем, резко повышает потенциальную цену сопротивления, демонстрируя, что Соединенные Штаты готовы применять прямую военную силу, если считают, что существует достаточная угроза их интересам.
Тем не менее Трампистская стратегия подчинения Западного полушария посредством шантажа тарифами и угроз применения военной силы сталкивается с серьезными структурными ограничениями. Ситуация с Бразилией особенно наглядно демонстрирует эти противоречия.
Европа, Япония и Южная Корея быстро уступили торговым требованиям Трампа в силу своей военной зависимости от Соединенных Штатов, то есть их принудили «платить дань за сохранение американской империи».
Бразилия, напротив, сохранила относительно успешное сопротивление. Эта устойчивость объясняется рядом специфических структурных преимуществ: Китай закрепил за собой позицию главного торгового партнера Бразилии на протяжении более десяти лет, поглощая все большую долю экспорта товаров широкого потребления; в результате этого Бразилия накопила значительные международные резервы, обеспечивающие возможность для маневра в условиях валютных кризисов; бразильская дипломатия выстроила альтернативные связи через членство в БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка) и другие многосторонние платформы Глобального Юга.
Кампания Лулы по дедолларизации, активизировавшаяся после его визита в Китай в апреле 2023 года, представляет собой прямой вызов ключевому инструменту власти США — контролю над международной валютно-финансовой системой.
Предложения о двусторонних расчетах по торговым и валютным операциям в национальных валютах, обсуждения создания общей валюты БРИКС и диверсификация международных резервов выводят деловую активность за пределы Нью-Йорка и постепенно подрывают способность Вашингтона использовать финансовые санкции в качестве геополитического оружия.
Относительная автономия Бразилии явно раздражает Вашингтон. Советники Трампа публично заявляли, что Соединенные Штаты «очень обеспокоены» организацией БРИКС и процессами дедолларизации, назвав Бразилию отдельной проблемой.
Однако попытка принудить Бразилию к сближению посредством карательных тарифов столкнулась с простым препятствием: рынок США, хотя и остается важным, уже не является незаменимым для бразильской экономики так, как это было в предыдущие десятилетия. Доступ к Уолл-стрит по-прежнему незаменим, но его блокировка в качестве инструмента давления лишь ускорила бы то, чего Трамп стремится избежать: это толкнуло бы Бразилию из долларового мира в сторону БРИКС.
Между тем наиболее фундаментальные пределы «доктрины Донро» выходят за рамки любой конкретной страны. Затяжные военные оккупации оказываются слишком дорогостоящими, что было продемонстрировано ситуациями с Ираком и Афганистаном. Опросы общественного мнения в Соединенных Штатах показали, что 55% населения выступает против вторжения в Венесуэлу, а это указывает на тот факт, что дальнейшие военные авантюры будут сталкиваться с нарастающим внутренним сопротивлением, особенно если они приведут к значительным потерям среди американских военнослужащих или к высоким фискальным издержкам.
А самое главное, Соединенные Штаты не в состоянии предложить программы развития, сопоставимые с китайскими. В то время как стратегия Вашингтона основана на обусловливании доступа к потребительскому рынку политическим подчинением и использованием односторонних санкций в качестве карательного инструмента, Пекин предлагает конкретные инфраструктурные проекты, долгосрочное льготное кредитование, обмен технологиями и расширяющиеся рынки — и все это без обременительных политических требований. Эта асимметрия в предлагаемых моделях развития создает структурное преимущество Китая, которое ни карательные тарифы, ни военные угрозы не способны полностью нейтрализовать.
Также не следует недооценивать и риск геополитического ответного удара. Каждое принудительное действие США подкрепляет китайский нарратив о том, что Вашингтон угрожает суверенитету стран Глобального Юга, подталкивая их искать защиту через более тесное сближение с Пекином. Вторжение в Венесуэлу служит наглядным доказательством данного аргумента, потенциально ускоряя формирование блоков и союзов с Китаем — именно то, чему стратегия Трампа якобы хочет помешать.
Военная интервенция США в Венесуэле и похищение Николаса Мадуро представляет собой вопиющее нарушение международного права и Устава Организации Объединенных Наций. Принцип одностороннего невмешательства с применением военной силы, независимо от какой бы то ни было оценки венесуэльского правительства, является фундаментальным цивилизационным достижением, формировавшимся как минимум с 1648 года (Вестфалия), и потому не может быть отброшен в сторону без последующих за этим катастрофических последствий для мирового порядка.
Созданный прецедент чрезвычайно серьезен. Если Соединенные Штаты могут вторгнуться в суверенную страну, свергнуть ее правительство и взять под прямой контроль ее природные ресурсы на основании столь очевидно фиктивных обоснований, ни одна страна не может чувствовать себя в безопасности, если только она не располагает сдерживающими вооруженными силами или не заключила крепкие военные союзы. Нормализация односторонних военных интервенций разрушает всякий предлог для существования международной системы, основанной на правилах. Король оказался голым. Поэтому, возможно, военная эскалация скорее выявляет слабость, чем силу. Гегемону, уверенному в своем экономическом, технологическом и культурном превосходстве, не нужно прибегать к военным вторжениям для обеспечения доступа к ресурсам или рынкам. Готовность Соединенных Штатов применять прямую силу отражает эрозию более скрытых форм доминирования.
Похищение Мадуро ослабляет, но не устраняет, доминирование чавизма в Венесуэле. Оно также не решает структурные противоречия упадка гегемонии Соединенных Штатов. Америка не в состоянии предложить привлекательную модель развития, способную эффективно конкурировать с китайской альтернативой; она не обладает бюджетным потенциалом для финансирования плана Маршалла на Западном полушарии; она не может обратить вспять десятилетия внутренней деиндустриализации с помощью карательных тарифов, налагаемых на союзников. Применение прямого военного контроля в Венесуэле, если таковое вообще возможно, может гарантировать доступ к венесуэльской нефти, но оно не восстановит центральную роль Соединенных Штатов в глобальных производственных цепочках.
Альтернативы подчинению существуют, но они требуют политической координации и стратегической смелости со стороны правительств Глобального Юга. Укрепление региональных платформ, таких как Сообщество латиноамериканских и карибских государств (CELAC) и Союз южноамериканских наций (UNASUR), а также участие в БРИКС предоставляют институциональное пространство для коллективного сопротивления. Более глубокая экономическая интеграция Юг — Юг снижает уязвимость перед экономическим принуждением США. Диверсификация международных резервов и развитие альтернативных платежных систем подрывают мощь финансовых санкций как геополитического инструмента.
Главный урок вторжения в Венесуэлу заключается в том, что изолированный суверенитет уязвим; только коллективное взаимодействие может противостоять имперской мощи. Задача прогрессивных правительств Латинской Америки и Глобального Юга — превратить риторическое возмущение в эффективное сотрудничество. Прецедент уже создан. На кону — историческая повестка: следующие шаги определят, будет ли 21й век отмечен возрождением хищнического военного империализма или консолидацией по-настоящему многополярного международного порядка.
