Построение всеобъемлющей народной демократии в Китае

Введение 

Деревня Миньчжу — небольшая община в районе Цзюлунпо огромного мегаполиса Чунцин — претерпела поразительную трансформацию. Когда-то это был лабиринт полуразрушенных зданий и узких, грязных дорог. Сегодня Миньчжу — современный район с яркими стенами из красного кирпича, благоустроенными дорожками и развитой общественной инфраструктурой. Здесь есть экорынок фермерской продукции, построенный с использованием переработанных материалов; общественная столовая, где пожилым людям предоставляют бесплатные обеды; фитнес-парки; сцены для публичных выступлений; современные и доступные кафе, а также бар с крафтовым пивом, размещенный в сложенных друг на друга транспортных контейнерах. На главной площади, напротив трехэтажной столовой, расположен стильный общественный офис Коммунистической партии Китая (КПК), куда жители могут обратиться за помощью к партийным чиновникам по самым разным вопросам — от перекраски домов до разрешения соседских споров. Всего несколько лет назад по каналу вдоль главной улицы текли сточные воды. Теперь на его месте — ручей, у которого любят посидеть дети и пожилые жители. 

Когда-то в Миньчжу располагалось одно из важнейших предприятий Китая: государственный Чунцинский завод строительных станков (国营建设机床厂). История завода восходит к Ханьянскому арсеналу (汉阳兵工厂) — крупному производителю вооружений времен династии Цин. Во время Второй японо-китайской войны Ханьянский арсенал был переведен в район Цзюлунпо, а в 1957 году официально переименован в станкостроительный завод. Со временем он стал одним из крупнейших военных предприятий Китая, где производились полуавтоматические винтовки и пистолеты-пулеметы. В период расцвета на заводе работало более 20 000 человек, а деревня Миньчжу была построена для рабочих завода. Выстроенная в стиле советских многоквартирных домов из красно-оранжевого кирпича, она стала символом стремительной индустриализации и перемен, преобразивших страну.

В 2009 году завод перенесли в промышленный парк Хуаси в районе Банань в рамках новой политики городского обновления. К тому времени деревня Миньчжу уже начала приходить в упадок. Ее инфраструктура обветшала, а население старело и сокращалось. Чиновники рассматривали вариант сноса деревни и переселения жителей. Однако жители были связаны с этим местом на протяжении поколений, да и сама деревня имела важное историческое значение для страны. Поэтому вместо сноса здесь запустили комплексную программу обновления. Она стала образцом для всей страны и ярким примером того, как в Китае граждане участвуют в процессах развития. После запуска в 2021 году пилотной программы городского обновления КПК организовала в Миньчжу сотни «дворовых собраний» — встреч на площади, где жители высказывали жалобы, делились мнениями и предлагали идеи по реконструкции района. «Почтовый ящик № 1» — ящик, первоначально установленный в 1953 году как канал связи для рабочих станкостроительного завода, — и превращен в официальную программу, собравшую тысячи предложений от жителей. Кроме того, была создана площадка для проведения общественных опросов на всех уровнях общины, тем самым расширяя возможности этого инструмента обратной связи. 

Сегодня некоторые уголки Миньчжу напоминают стильные районы Лондона или Берлина. Однако преобразование этого района шло по иному пути, чем тот, который обычно наблюдается в западных мегаполисах. Хотя процесс включал аналогичные качественные изменения, ассоциируемые с джентрификацией в крупных городах, он не привел к вытеснению местного рабочего населения. Напротив, преобразования улучшили условия их жизни, постепенно приближая их к стандартам городского среднего класса — выводя из бедности к тому, что КПК называет «умеренным процветанием»: этап развития, на котором базовые потребности удовлетворены, а комфортный уровень жизни становится доступным для всех. В основе этих изменений лежали потребности, сформулированные членами общины до, во время и после процесса обновления. Был модернизирован фермерский рынок, очищен ручей, построена столовая, а по всей деревне появились новые учреждения и инфраструктура для досуга, отдыха и развития сообщества.1 

Этот процесс — широкие народные консультации, преобразующие жизнь трудящихся, — лежит в основе китайского понимания «всеобъемлющей народной демократии». Он отражает революционную методологию, направленную на развитие «линии масс» путем непрерывного осмысления, систематизации и воплощения в жизнь идей народа. Это непростая и зачастую противоречивая работа. Так, Сюн Цзе и Тингс Чак подробно описали, как этот подход применялся в ходе восстановления озера Эрхай: процесс включал длительный диалог между партийными чиновниками и местными жителями, который позволил преодолеть конфликты, достичь компромиссов и заручиться широкой общественной поддержкой практических решений.2

Такой подход ставит под сомнение доминирующие на Западе нарративы о якобы отсутствии демократии и общественной легитимности у китайского государства. Напротив, он позволяет утверждать, что китайский демократический процесс во многих отношениях оказывается более чутким к запросам общества и более открытым для участия граждан, чем западные модели либеральной демократии. Действительно, данные целого ряда исследований — в том числе проведенных авторитетными западными либеральными институтами — показывают не только высокий уровень общественной поддержки китайского правительства на всех уровнях, но и то, что граждане Китая чаще, чем жители почти любой другой страны мира, считают свою политическую систему демократичной, справедливой и ориентированной на интересы народа.

В настоящей работе предлагается обзор китайской демократической модели. В первой части рассматривается природа социалистической демократии в сопоставлении с либеральной демократией. Во второй анализируются ключевые характеристики «всеобъемлющей народной демократии» в Китае и проводится их сравнение с демократическими моделями, преобладающими на Западе. В третьей приводятся данные об уровне поддержки системы и общественном восприятии демократии в Китае. 

Что такое социалистическая демократия?

Для многих на Западе демократия предполагает существование нескольких партий, способных объединять различные представления о будущем общества и выражать разные мнения. В рамках такого понимания государство выступает в роли нейтрального арбитра, а принцип «один человек — один голос» считается гарантией равного участия в демократическом процессе. 

Это привлекательный идеал, однако он затушевывает роль классовой власти. В такой системе доминирующему классу — классу, обладающему наибольшими финансовыми и организационными ресурсами, — очень легко определять политический курс в своих интересах, подчинять себе государство и пресекать любые попытки демократически оспорить свое господство. Собственно, именно это и происходит при капитализме. В результате государство служит инструментом классового господства капитала. Его институциональные механизмы и политические традиции укрепляют и обеспечивают господство одного класса над другим. «Порядок» и «стабильность» смягчают классовый конфликт в интересах сохранения власти капитала и предотвращения возникновения политической системы, служащей интересам трудящихся.3 По сути, либеральная демократия способствует укреплению и функционированию диктатуры буржуазии. 

«Социалистическая демократия должна... рассматриваться как исторический, рассчитанный на несколько поколений и диалектический процесс, в ходе которого создаются, поддерживаются и защищаются условия, позволяющие все более широким слоям общества играть активную роль в управлении».

Западные государства принято называть демократическими. Однако на практике осуществление демократии в них серьезно ограничено. В США, например, власть поочередно переходит между двумя партиями истеблишмента, обе из которых открыто отстаивают капитализм и привержены интересам капиталистического класса. Третьи партии, в том числе социалистические, фактически вытеснены из общенационального политического процесса: они сталкиваются с серьезными препятствиями при включении в избирательные бюллетени и получении эфирного времени в официальных политических дебатах. Более того, элиты и корпорации могут тратить неограниченные средства на финансирование избирательных кампаний, продвигая и приводя к власти политиков, которые будут формировать политику в их интересах, — что иначе как институционализированной политической коррупцией назвать трудно. В таких условиях демократия утрачивает всякий смысл. 

Исследование, опубликованное в 2014 году издательством Cambridge University Press, показало, что в США реализация государственной политики, как правило, отражает предпочтения элит и организованных бизнес-лобби — даже в тех случаях, когда это противоречит предпочтениям большинства.4 Иными словами, США в большей степени напоминают олигархию, нежели демократию. Эта реальность находит отражение и в опросах общественного мнения. Согласно данным индекса восприятия демократии, лишь 54% жителей США считают свою страну действительно демократической, и только 42% полагают, что правительство служит интересам большинства населения.5 Это поразительные цифры для страны, которая позиционирует себя как оплот «демократии».

Даже в странах с более устойчивыми многопартийными системами и ограничениями на финансирование избирательных кампаний существуют серьезные барьеры для демократических процессов. Так, в условиях, когда ведущие СМИ принадлежат капиталистическим корпорациям или напрямую контролируются миллиардерами и олигархами, рабочим политическим движениям практически невозможно добиться справедливого отношения со стороны прессы. Как мы видели в Великобритании во время выборов 2017 года, крупнейшие медиакомпании сплотились и развернули скоординированную кампанию дезинформации, направленную на демонизацию социалистических левых, что в итоге позволило заблокировать их приход к власти.

Что еще более важно, при капитализме демократия сводится к периодическому и сугубо ритуальному участию в политической сфере, тогда как участие в экономической сфере — несмотря на то, что именно она напрямую затрагивает повседневную жизнь людей и определяет облик и направление нашей цивилизации, — полностью исключается. Когда капитал контролирует производство, целью производства и реинвестирования становится не удовлетворение человеческих потребностей, не достижение социального прогресса и не реализация демократически утвержденных целей, а максимизация и накопление прибыли. Решения о том, как использовать наш труд и производственные возможности общества, принимаются в узких интересах капиталистического класса.  Рабочие — люди, непосредственно занятые в производстве, — практически лишены какого-либо права голоса. Такая система глубоко недемократична. Действительно, вполне оправданно утверждать: независимо от того, какие политические институты существуют в том или ином обществе, если люди не контролируют собственное производство и распределение создаваемого ими прибавочного продукта, такое общество нельзя назвать демократическим. Именно это устройство объясняет те абсурдные результаты, которые мы наблюдаем в капиталистических экономиках: даже при высоком совокупном уровне производства здесь сохраняется хронический дефицит базовых благ — доступного жилья, полноценного питания и общественного транспорта.

С точки зрения капитала демократия представляет собой угрозу, и капитал стремится подавить ее при любой возможности. Единственные уступки, которые капитализм исторически делал рабочему классу, имели место лишь в условиях активной классовой борьбы и тектонических глобальных преобразований. Расширение демократических политических партий в Европе в начале XX века последовало за периодом длительной классовой борьбы, которая вынудила капиталистические классы пойти на уступки в стремлении сдержать нарастающий революционный подъем. Появление первых социально ориентированных политик на Западе также можно объяснить осознанием угрозы коммунистической революции, вдохновленной Октябрем 1917 года, и интеграцией западноевропейских коммунистических партий в Коммунистический интернационал.6 

Во второй половине XX века, на руинах мировой войны сложился устойчивый социал-демократический консенсус, отражавший системное противостояние с Советским Союзом, который приобрел огромный международный авторитет, разгромив европейский фашизм и добившись исторических успехов в индустриализации и социальном развитии. Это стало подлинной победой для трудящихся классов Запада, однако принципиально важно помнить: капиталисты шли на эти уступки лишь потому, что были уверены в возможности сохранять условия накопления капитала за счет прибавочной стоимости, присваиваемой на периферии. Социальная демократия в странах ядра по сути всегда опиралась на имперский уклад.

Сегодня экономики стран ядра с трудом достигают тех темпов роста и накопления, которые были характерны для предыдущих десятилетий, во многом из-за усиления движений за экономический суверенитет на периферии. В ответ на западные правительства демонтируют социал-демократический пакт внутри своих стран и наращивают имперское насилие за их пределами, тем самым показывая, что уступки капитализма трудящимся допускались лишь в той мере, в какой они оставались структурно совместимыми с продолжением накопления капитала.

Социалисты давно понимают эти тенденции. Они осознают, что открытая политическая система с частной собственностью на средства массовой информации не способна обеспечить подлинную демократию в условиях глубокого дисбаланса классовой власти. Это особенно верно для стран периферии, где империалистические державы умело вмешиваются в выборы и другие политические процессы, чтобы подавлять освободительные движения и поддерживать компрадорские элиты. 

Политические партии — как и государство — невозможно понять вне классовых отношений. Партии возникают, привлекают поддержку и функционируют как выразители интересов определенного класса, отражая динамический баланс сил между классами. При отсутствии партии, выражающей интересы рабочего класса, он вынужден политически ориентироваться на чуждую ему субъектность — субъектность угнетающего класса. Существование множества конкурирующих капиталистических партий сужает политический горизонт трудящихся, разделяя их по второстепенным вопросам, которые маскируют фундаментальные классовые противоречия, определяющие устройство общества и жизнь людей. В результате неантагонистические противоречия внутри рабочего класса превращаются в антагонистические,7 — например, когда трудящихся разделяют по вопросам иммиграции вместо того, чтобы объединять их в борьбе за освобождение. 

Было выдвинуто несколько возможных социалистических альтернатив. Так, после отстранения капиталистического класса от контроля над производством и государством могла бы быть создана многопартийная система, в которой все партии обязаны придерживаться базовых социалистических принципов. Это — многопартийный демократический социализм.  Однако такой подход по-прежнему остается уязвимым для империалистического вмешательства: конфликты между партиями могут быть использованы для дестабилизации страны или свержения правительства. Альтернативный путь, избранный Китаем, предполагает, предполагает управление страной единственной коммунистической партией с массовым членством, широко представляющим народ широко представляющим народ; партия конституционно обязана отстаивать интересы рабочего класса, глубоко укоренена в местных сообществах через развитые практики участия и консультаций и строится на принципах внутрипартийной демократии (демократического централизма). 

Помимо политико-процедурных механизмов, цель социалистической демократии состоит также в распространении принципа демократии на сферу производства. Решения о том, во что инвестировать, что производить и кто должен пользоваться плодами производства, — все это должно подчиняться воле народа и соответствовать интересам трудящихся классов. 

Представительство широких масс в политическом и экономическом процессе открывает возможность для выдвижения куда более обширного круга требований к государству. Если западная демократия ограничивается формальными политическими правами и свободами — которые и сами по себе жестко сужаются, как только начинают угрожать классовому господству капиталистов внутри государства, — то социалистическая демократия стремится реализовать их наряду с экономическими и социальными правами масс. Ведь подлинного освобождения невозможно достичь в условиях экономической бедности. Можно ли считать человека свободным, если он голоден, испытывает жажду или не имеет крыши над головой? Свобода — не просто риторическое обязательство. Она должна сопровождаться реализацией определенных материальных и исторических условий. Для этого необходимы устойчивое развитие и государство, способное направлять это развитие на удовлетворение общественных потребностей. Как писали Карл Маркс и Фридрих Энгельс в «Немецкой идеологии»: 

«...в общем и целом, люди не могут быть освобождены, пока они не окажутся в состоянии обеспечить себе пищу и питье, жилище и одежду в необходимом качестве и количестве. „Освобождение“ есть историческое, а не ментальное действие, и оно вызвано историческими условиями».8 

Люди переживают угнетение и лишения по-разному — в зависимости от особенностей их местной географии, экономики, истории и культуры. Не существует универсального подхода для продвижения их политических, экономических и социальных прав. Именно поэтому социализм требует  глубокого участия широких масс в процессе развития. Без активного обсуждения демократия способна породить лишь молчаливое согласие с проводимым политическим курсом и решениями крайне общего характера. Это объективная цель социализма, хотя не все формы реально существующего социализма достигли ее в равной степени.  

Размышляя об организации партийных кадров, Мао Цзэдун подчеркивал: «Никто из занимающих руководящие посты не способен давать общие указания всем подразделениям, если он не черпает конкретный опыт из деятельности отдельных людей и событий...». 9 Иными словами, между механизмами партии и конкретным опытом народа должна существовать органическая связь. Представляя интересы подавляющего большинства, Коммунистическая партия обязана создавать условия для массового участия в управлении государством. Без этого утрачивается нить, связывающая народ с процессом социалистического строительства, а направление движения государства искажается под воздействием бюрократической инерции или иных узких интересов. 

Однако было бы идеалистично требовать, чтобы революционный процесс немедленно породил систему всеобщего участия, как на том настаивают многие западные марксисты. Путь социальных преобразований долог и труден, а бремя исторического наследия, проявляющееся в неравенстве уровней образования, ресурсов, производственных возможностей и институциональной устойчивости, требует системного подхода. Установки и культурные нормы старого мира — модели эксплуатации и подчинения — не преодолеть по щелчку пальцев. Так, на одних из первых выборов в Китае крестьяне голосовали, опуская камешек в чашу выбранного ими кандидата, поскольку были неграмотны. 

Каждая социалистическая страна сталкивалась с экстремальными условиями состояния исключения — в условиях постоянного военного окружения, экономической войны в форме санкций и блокад, а также культурно-информационных атак, развязываемых империализмом. В этом контексте революционные государства могут отдавать приоритет национальной обороне и индустриальному развитию как средству защиты от подчинения своих структур социального воспроизводства анархичному и разрушительному режиму империалистического накопления. Демократия, как выражение народного суверенитета внутри государства, не может быть осмыслена без учета ее материальных гарантий и не может рассматриваться в отрыве от тех механизмов, с помощью которых империализм стремится ее подорвать. 

Таким образом, социалистическую демократию следует рассматривать как исторический, межпоколенческий и диалектический процесс, в ходе которого создаются, развиваются и защищаются условия, позволяющие все более широким слоям общества играть активную роль в управлении. На этом пути Китай продвинулся дальше, чем большинство обществ в современной истории. От ранних экспериментов с построением организаций на уровне деревень до формирования общенационального процесса для 1,4 миллиарда человек из 56 этнических групп на территории площадью более девяти миллионов квадратных километров — этот процесс в итоге нашел выражение в концепции, получившей название «всеобъемлющая народная демократия — практике демократического управления, основанной на более чем столетнем организационном опыте.  

Всеобъемлющая народная демократия

Концепция «всеобъемлющей народной демократии» была впервые сформулирована председателем Си Цзиньпином в сентябре 2014 года в выступлении на конференции, посвященной 65-летию со дня основания Народного политического консультативного совета Китая (НПКСК).10 Си особо подчеркнул «консультативный» элемент, который давно был заложен в социалистической демократии Китая. «Реализация народной демократии и обеспечение положения народа как хозяина страны, — сказал он, — требует от нас проведения широких дискуссий во всем обществе в процессе управления государством».11 

Чтобы понять роль консультаций в китайском революционном процессе, необходимо кратко обратиться к истории развития КПК. Уже в 1930-е годы, во времена Цзянсийского советского района, партия начала экспериментировать со стратегиями вовлечения масс — которые на протяжении веков находились в угнетенном положении и не были в достаточной мере организованы, чтобы свергнуть структуры угнетения, — в активную политическую жизнь. Было общепризнанно, что это единственный способ осуществить революцию. Преодоление «трех гор» — империализма, феодализма и капитализма — было бы невозможно без организации большинства общества против угнетателей. На этой основе возникла концепция «линии масс» и процесс изучения взглядов масс, их координации и систематизации с последующим возвращением этих идей самим массам, где они могли быть восприняты как форма народного анализа, а их правильность проверена посредством коллективного действия. Этот цикл повторяется снова и снова, образуя непрерывный процесс выявления и разрешения противоречий, с которыми сталкивается общество. «Во всей практической работе нашей партии, — говорил Мао Цзэдун, — всякое правильное руководство обязательно должно идти „от масс — к массам“».12

В своем этнографическом исследовании революционных преобразований в китайской деревне Лунбо в 1945–1948 годах Уильям Хинтон описал, как этот процесс применялся для коренного слома вековых структур и традиций феодализма. Именно путем консультаций была проведена земельная реформа и женщины получили свои права. Таким же образом имущество, экспроприированное у феодальных землевладельцев, перераспределялось между семьями, которые нередко располагали лишь одним котелком и единственной сменой одежды. И тоже путем консультаций была организована система управления вновь коллективизированными земельными участками. На каждом этапе научный процесс коллективной формулировки проблем, выработки решений и проверки этих решений на практике способствовал развитию у масс способности к управлению. «Таким образом крестьяне под руководством Коммунистической партии шаг за шагом продвигались от частичного знания к знанию общему, от стихийного действия — к направленному, от ограниченных успехов — к всеобщему успеху», — писал Хинтон. «И в ходе этого процесса они превратились из пассивных жертв природных и социальных сил в активных строителей нового мира».13

Приход КПК к власти в результате массовой революционной мобилизации, прямо ориентированной на улучшение условий жизни крестьян и рабочих, заложил фундамент отношений между массами и государством, которые и по сей день лежат в основе китайского общественного договора. Этот процесс развивался — со взлетами и падениями, успехами и провалами — в течение десятилетий, последовавших за революцией. Сегодня КПК насчитывает более 100 миллионов членов и свыше 75 миллионов участников Союза молодежи. Фактически в каждой семье есть как минимум один человек, состоящий в партии, что обеспечивает не только представительство широкого спектра социальных групп и политических взглядов внутри партии, но и прямые каналы связи с каждым слоем китайского общества, позволяющие понимать его потребности и запросы. Во внутренней организации КПК действует модель демократического централизма — основополагающий организационный принцип и система руководства партии. В рамках этой модели на всех уровнях поощряются активные внутренние дискуссии, направленные на объединение коллективной мудрости членов партии. После этого члены КПК берут на себя обязательство следовать согласованным решениям, обеспечивая объединение усилий партии вокруг общих целей. 

Здесь важно подчеркнуть, что КПК нельзя рассматривать в том же ключе, что и политические партии в либеральных демократиях. Она — не инструмент политической конкуренции, а механизм массового участия в управлении и гарант политической системы в целом. Более того, Китай не является однопартийным государством. В стране действуют девять официальных партий: КПК и восемь демократических партий. У этой системы глубокие исторические корни. В начале XX века Китай уже предпринимал попытку построения многопартийной либеральной демократии. Результаты были далеко не демократическими. По всей стране возникло более 300 партий, и в период с 1912 по 1928 год эта система породила 10 глав государства, 45 кабинетов министров и 59 премьер-министров — шестнадцать лет политического хаоса. Период однопартийной диктатуры Гоминьдана под руководством Чан Кайши также потерпел крах — экономический кризис и военное поражение. На протяжении всего этого времени возникали новые партии, стремившиеся оспорить власть. Стране требовалась новая политическая система, и задача ее построения легла на КПК. Сформировавшаяся в итоге система была ориентирована на развитие сотрудничества, а не конкуренции между существующими политическими партиями, которые должны были служить каналами для участия различных слоев общества в управлении — например, через проведение исследований или консультирование по вопросам законодательства.14  

Эта историческая траектория указывает на иной источник демократической легитимности — не абстрактные институциональные механизмы, а очевидное улучшение материальных условий жизни большинства китайцев. Линь Шанли настаивает на проведении такой политики, которая пользуется «полной поддержкой народа» и обеспечивает «устойчивое, стабильное и здоровое развитие страны» — то, чего невозможно достичь без действенных консультативных процессов, позволяющих выявлять и решать конкретные проблемы населения.15 Си Цзиньпин, последовательно выступающий за расширение демократических механизмов на низовом уровне, неоднократно подчеркивал это в своих выступлениях и трудах: 

«Процесс проведения широких консультаций среди народа — это процесс продвижения демократии и опоры на коллективную мудрость, процесс достижения единства взглядов и формирования консенсуса, процесс принятия решений на научной и демократической основе, а также процесс утверждения народа в качестве хозяина страны. Только так можно заложить прочный фундамент для государственного и социального управления, только так можно сплотить силы».16

Можно провести три принципиальных различия с либерально-демократическими моделями Запада. Во-первых, на Западе концепция демократии по-прежнему находится в тисках идеализма. Ее трактуют как завершенную форму — политическую систему, достигшую своей конечной точки, — что позволяет использовать либеральную демократию как оружие против тех, кто выступает за права, не укладывающиеся в ее рамки. На Западе почти не говорят об углублении, расширении или совершенствовании либеральной демократии. Из-за отсутствия ясной научной основы китайские ученые называют западную систему «суеверной» или напоминающей «культ».17 В противоположность этому «всеобъемлющая народная демократия» осмысляется в рамках исторического и диалектического материализма. Она понимается как постоянно развивающийся процесс, постоянно развивающийся процесс, неизбежно углубляющийся, расширяющийся и совершенствующийся по мере вовлечения все больших слоев населения в систему управления; его результаты оцениваются по материальным и нематериальным улучшениям в жизни людей. «Демократия как предмет человеческого познания и практики не имеет конечной точки», — пишут Чэн Энфу и Чэнь Цзянь.18  

В рамках этого процесса Китай учится на собственных ошибках и просчетах. Как и в любой другой стране, бывали периоды, когда неэффективность механизмов обратной связи и подотчетности в процессе принятия политических решений приводила к неблагоприятным, а порой и серьезным последствиям для страны и ее населения. Однако нынешняя система отражает стремление извлекать уроки из истории и — через постоянное осмысление и обратную связь — корректировать политический курс, преодолевая прежние ограничения. 

Во-вторых, западные либеральные демократии обеспечивают активное участие лишь немногих людей в политическом процессе и сводят его к ограниченному и периодическому походу на избирательный участок, результаты которого искажаются и извращаются неравенством экономической власти. В противоположность этому демократическая модель Китая стремится поддерживать широкое участие масс в политическом процессе постоянно и на всех уровнях — именно это и подразумевается под словом «всеобъемлющая». Это относится и к избирательному процессу. В 2016 и 2017 годах более 900 миллионов избирателей приняли участие в выборах в собрания народных представителей на уровне поселков и уездов — первых двух уровнях пятиуровневой избирательной системы Китая — при явке около 90%. В последующие годы число избирателей превысило один миллиард, превзойдя показатели Индии и сделав китайские выборы крупнейшими демократическими выборами в мире. Однако массовое участие должно проявляться и за пределами избирательной кабины — на этот момент обращал внимание Си Цзиньпин в своем выступлении в октябре 2021 года: 

«Если люди пробуждаются только во время голосования, но вскоре после этого впадают в спячку, если они только во время предвыборной кампании выслушивают красноречивые лозунги, а после выборов лишены права голоса, или если им угождают исключительно во время выборов, но сразу после выборов их игнорируют, то такая демократия не является истинной». 

Обещание политического равенства, содержащееся в концепции «один человек — один голос», само по себе не распространяется на более широкий спектр социальных и экономических прав, закрепленных в социалистических представлениях о развитии и демократии. Поэтому, помимо выборов, «всеобъемлющая народная демократия» обеспечивает массовое участие посредством консультаций, семинаров, встреч, дебатов, симпозиумов, слушаний, советов, критики и других форм обратной связи с населением, которые помогают формировать законодательные решения и политический курс. Так, в ходе разработки Гражданского кодекса Китая было проведено 10 раундов общественных консультаций собравших более миллиона отзывов от 425 тысяч человек.19 В рамках текущих консультаций по 15-му пятилетнему плану Китая, который будет реализовываться с 2026 по 2030 год, китайское правительство получило более трех миллионов предложений от граждан — в три раза больше, чем в аналогичный период при подготовке 14-го пятилетнего плана в 2020 году.20

Сами по себе эти цифры не отражают всей широты и глубины процесса, который включает многоуровневую ткань каналов общественных консультаций и обратной связи. Подобно почтовому ящику в деревне Миньчжу, государство по всей стране использует так называемые «горячие линии 12345». Эти линии, гарантирующие «немедленную реакцию с момента получения обращения», нацелены на решение проблем, волнующих общественность, и являются частью более широкого инструментария коммуникационных каналов, включающего колл-центры, почтовые ящики мэров, мобильные приложения и группы в WeChat — китайском «приложении для всего». Таким образом органы власти на всех уровнях реагируют на общественные запросы и решают вопросы и проблемы, непосредственно волнующие население. На законодательном уровне разработка политики, как правило, осуществляется в рамках продолжительных многолетних процессов, в ходе которых политические партии, исследовательские институты, массовые движения и другие организации по всей стране привлекаются к проведению исследований, организации дебатов и конференций по конкретным политическим вопросам. Результаты этой работы затем учитываются в процессе формирования политики. Так, в преддверии XX Всекитайского съезда КПК 54 исследовательских института приняли участие в проведении исследований, результаты которых вошли в официальный доклад, и подготовили 80 документов. В ходе этой работы 64 исследовательские группы совершили 179 выездов в провинции, автономные районы и города центрального подчинения; 25 групп провели письменное анкетирование в 465 организациях; еще 10 групп поручили 252 организациям провести специализированные исследования. В общей сложности в работу было вовлечено 19 022 участника, а также проведены консультации и интервью с 1 847 респондентами. Онлайн-консультации по проекту доклада к XX съезду собрали более восьми миллионов откликов.21 

В-третьих, либеральная демократия реализуется преимущественно капиталистическим правящим классом и в его интересах. В результате прилагаются все усилия, чтобы удержать политизацию общества в узких рамках, сохраняющих господство капитала над трудом, а механизмов привлечения власти к ответственности помимо выборов практически не существует. В тех случаях, когда политическая активизация происходит вне избирательных циклов, она неизбежно принимает форму оппозиции проводимому курсу и нередко выражается как реакция на нарушенные предвыборные обещания. Это объясняется тем, что контроль капиталистов над государством неизбежно порождает антагонистические классовые отношения: капиталистический класс стремится максимизировать собственную выгоду посредством угнетения, тогда как рабочий класс стремится это угнетение упразднить. В противоположность этому в революционном обществе массы завоевали государственную власть и тем самым составляют само государство, выступая главным источником его легитимности и силы. Как отмечал Мао Цзэдун, это порождает противоречия принципиально иного характера, нежели те, что существуют в условиях капитализма: 

«В капиталистическом обществе противоречия находят свое выражение в острых антагонизмах и конфликтах, в острой классовой борьбе; они не могут быть разрешены самим капиталистическим строем и разрешаются лишь социалистической революцией. Совсем иначе обстоит дело с противоречиями в социалистическом обществе; они, наоборот, не являются антагонистическими и могут постоянно разрешаться самим социалистическим строем…».22

Следовательно, возникает необходимость выстраивать такие структуры управления и культуру политической подотчетности, которые действуют в связке с государственной системой и направлены на достижение общих целей. Именно это и подразумевается под понятием «народная демократия» — концепцией, возникшей в противовес «буржуазной демократии». Это система, в которой политика стремится «по-настоящему отражать заботы народа, воплощать его чаяния, способствовать его благополучию и удовлетворять его стремление к лучшей жизни».23 Виктор Гао — китайский юрист и ученый, член Революционного комитета китайского Гоминьдана, одной из восьми демократических партий страны — сравнил китайскую и западную демократические модели с автомобилем. По его словам, в китайской системе все колеса автомобиля движутся в одном направлении. В других системах колеса одного и того же автомобиля движутся в противоположных направлениях, «что приводит не к синергии, координации и лучшим результатам, а к неэффективности, некомпетентности, отсутствию достижений, и не приносит никакой реальной пользы для народа».24 Это единство направления сказывается и на подотчетности должностных лиц: избиратели могут не только избирать чиновников на должность, но и отстранять их от власти, если те недостаточно отражают интересы народа.25 Граждан также поощряют сообщать о случаях коррупции или злоупотреблений, и такие сообщения имеют реальные последствия. Так, в период с 2012 по 2022 год различным формам наказания за коррупцию подверглись 4,7 миллиона человек.26 

Таким образом, китайская модель «всеобъемлющей народной демократии» объединяет две основные демократические модели: электоральную демократию и консультативную демократию. Ее реализация начинается на уровне волостей (乡镇级), где собрания народных представителей волостного уровня избираются напрямую местными сообществами. На этом уровне участие населения обеспечивается деятельностью органов местного самоуправления — комитетов сельских жителей, избираемых прямым голосованием, а также местных консультативных собраний и форумов. Выборы на низовом уровне представляют собой наиболее широкую и динамичную форму демократии в Китае, которая включает выборы сельских комитетов, комитетов городских жителей и съездов работников на предприятиях и в государственных учреждениях. Это имеет принципиальное значение, поскольку Китай остается страной с высокой степенью децентрализации. Местные органы власти — включая провинциальный, префектурный, уездный, волостной и деревенский уровни — формируют около 50% государственных доходов и обеспечивают почти 85% всех бюджетных расходов. На долю центрального правительства Китая приходится лишь 15% совокупных государственных расходов, тогда как средний мировой показатель составляет 66%.27

На уездном уровне (县级) действуют уездные собрания народных представителей при поддержке уездных комитетов Народного политического консультативного совета Китая (НПКСК); профильные комитеты по сельскому хозяйству, промышленности, образованию и другим направлениям; а также проводятся общественные слушания по ключевым вопросам. На уровне префектур и городов (地市级) функционируют городские собрания народных представителей и их постоянные комитеты, городские комитеты НПКСК, отраслевые механизмы консультаций и обеспечивается широкое участие населения в градостроительном планировании и развитии. На провинциальном уровне (省级) действуют провинциальные собрания народных представителей и их постоянные комитеты, провинциальные комитеты НПКСК, механизмы межрегиональной координации и проводятся консультации по вопросам политического курса с участием академических учреждений и аналитических центров. Депутаты волостного и уездного уровней, избранные  напрямую, в свою очередь избирают депутатов на более высокие уровни государственной власти (см. рисунок 1).

Самоуправление на уровне общин в Китае функционирует через пять взаимосвязанных аспектов демократии, образующих целостную систему участия и контроля на местах. Основу системы составляют демократические выборы — на низовом уровне избираются комитеты деревенских жителей, комитеты городских жителей и съезды работников предприятий и государственных учреждений; руководители и члены этих комитетов избираются одновременно с представителями волостного и уездного уровней. Демократические консультации охватывают различные каналы — внесение предложений, конференции, обсуждения, семинары, слушания, оценочные процедуры, интернет-платформы и опросы общественного мнения, — что позволяет общинам решать вопросы, затрагивающие жизненно важные интересы людей, особенно права отдельных групп. Демократическое принятие решений осуществляется через различные форматы собраний деревенских жителей, городских жителей и их представителей, охватывая экономические и социальные вопросы, развитие инфраструктуры, вопросы общественного управления, культурные услуги, охрану окружающей среды, правила самоуправления и другие ключевые местные вопросы; при этом жители участвуют как в принятии решений, так и в их реализации. Демократическое управление наделяет городские и сельские сообщества правом устанавливать собственные правила и нормы, регулирующие права и обязанности жителей, организационные процедуры, принципы коллективной экономики, вопросы безопасности на уровне местного сообщества и общественного порядка, санитарии, брачных традиций, планирования семьи и культурной деятельности. При этом сообщества самостоятельно управляют своими общественными делами и услугами в рамках конституционных и правовых норм. Наконец, демократический надзор позволяет гражданам, юридическим лицам и организациям осуществлять контроль за деятельностью государственных органов и должностных лиц посредством подачи заявлений о пересмотре административных решений, судебных исков и обращений в надзорные органы по фактам неправомерных действий, халатности, злоупотребления властью или нарушений профессиональной этики, формируя механизмы подотчетности, которые замыкают цикл низовой демократической системы управления.28 Каждый из этих уровней проявился в комплексном процессе консультаций, преобразившем деревню Миньчжу в Чунцине. 

На национальном уровне эти процессы сходятся в деятельности Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП) и Национального комитета НПКСК, а также консультативных механизмов Государственного совета и процессами выработки политики центрального правительства. ВСНП является высшим органом государственной власти Китая; его депутаты избираются через многоступенчатую систему косвенных выборов, начинающуюся с прямых выборов представителей на волостном уровне. В 2023 году в составе ВСНП насчитывалось 2 977 депутатов, включая представителей всех 56 этнических групп; доля национальных меньшинств составила 14,85% от общего числа (при том что в населении страны они составляют около 10% — представительство в парламенте превышает их долю в населении страны). 16,69% депутатов ВСНП представляли рабочих и крестьян, включая 56 представителей трудовых мигрантов. Партийные и государственные кадры составляли 32,55% от общего состава — показатель, который постепенно снижается по мере увеличения числа рабочих, крестьян и специалистов в составе собрания.29 ВСНП собирается ежегодно и имеет Постоянный комитет, осуществляющий полномочия в период между сессиями. НПКСК функционирует параллельно системе ВСНП — от национального до местного уровня. В его состав входят представители восьми демократических партий Китая, национальных меньшинств, религиозных групп, представители Гонконга, Макао, Тайваньского региона и китайской диаспоры, а также авторитетные деятели из различных сфер. Совет выполняет консультативную функцию, обеспечивая политический диалог и формирование консенсуса.

Каждый из этих уровней институционального принятия решений отражает эволюцию процесса «линии масс», при котором идеи, инициативы и доклады поднимаются снизу — от местных сообществ к национальному уровню, — а затем возвращаются вниз в ходе реализации политики, все более оттачивая и совершенствуя инструменты, обеспечившие беспрецедентные изменения к лучшему в жизни людей.

Восприятие демократии в Китае

Обзор китайской системы «всеобъемлющей народной демократии» ставит под сомнение доминирующий в западной академической среде дискурс, который рассматривает политическую систему Китая через призму авторитарной нелегитимности и представляет китайское государство как структуру, существование которой фундаментально зависит от механизмов принуждения. Между тем китайский демократический процесс включает в себя богатую совокупность институтов и практик, которые в совокупности обеспечивают все более широкое участие народа в управлении страной. 

Не менее важен вопрос о том, как сами китайцы оценивают свою демократическую модель. Комплексные данные социологических исследований — в том числе проведенных признанными западными либеральными институтами — показывают не только то, что граждане Китая в подавляющем большинстве удовлетворены работой центральных и провинциальных властей, но и то, что подавляющее большинство населения считает свое правительство демократическим и работающим на благо народа.

Здесь приводятся данные нескольких крупных исследований. Во-первых, Центр демократического управления и инноваций Эша при Гарвардском университете (Harvard University Ash Center for Democratic Governance and Innovation) проводит наиболее масштабную независимую оценку удовлетворенности китайских граждан работой правительства, отслеживая общественные настроения с 2003 года. В их отчете 2020 года «Understanding CCP [sic] Resilience: Surveying Chinese Public Opinion Through Time» («Устойчивость КПК: динамика общественного мнения в Китае») зафиксирована широкая поддержка китайского правительства на всех уровнях. Авторы исследования, исходившие из аналитического подхода, предполагающего, что авторитарный характер системы должен порождать кризисы легитимности, напротив, обнаружили устойчивый рост удовлетворенности граждан. К 2016 году уровень одобрения центрального правительства достиг 93%, а провинциальные власти сохраняли поддержку на уровне 82%, причем эти показатели демонстрировали последовательный рост (см. рис. 2). Примечательно, что наиболее заметный рост удовлетворенности наблюдался среди маргинализированных групп в экономически менее развитых внутренних регионах, что — в духе китайских представлений о функциях «всеобъемлющей народной демократии» — свидетельствует о том, что важнейшим источником легитимности выступает способность государства реагировать на материальные потребности граждан.30

Авторы подытоживают свои выводы следующим образом: «Мы обнаружили, что с начала исследования в 2003 году удовлетворенность китайских граждан деятельностью правительства выросла практически по всем направлениям. От оценки общенациональной политики до работы местных чиновников на уровне поселков — граждане Китая считают государство более компетентным и эффективным, чем когда-либо прежде. Интересно, что более маргинализированные группы в бедных внутренних регионах сравнительно чаще сообщают о росте удовлетворенности. Во-вторых, оценки китайских граждан, по-видимому, меняются (как в положительную, так и в отрицательную сторону) в ответ на реальные изменения их материального положения».31

Эти результаты согласуются с данными опроса Asian Barometer Survey, согласно которым в 2015 году 87% респондентов в Китае заявили о «большом» или «достаточно высоком» уровне доверия к центральному правительству. Аналогичную картину демонстрирует опрос World Values Survey, стабильно фиксирующий, что более 90% граждан Китая выражают «большое» или «достаточно высокое» доверие к центральной власти. В 2018 году — в последнем раунде опроса — этот показатель достиг 95%, что является одним из самых высоких уровней в мире. 

Аналогичные данные приводит Alliance of Democracies (AoD) («Альянс демократий») — фонд, основанный бывшими руководителями НАТО и датскими государственными деятелями, который с 2019 года публикует ежегодные отчеты по индексу восприятия демократии (Democracy Perception Index). Сотрудничая с немецкой исследовательской компанией Latana, AoD применяет методологические подходы, специально разработанные для минимизации эффекта социальной желательности и самоцензуры. Результаты исследования 2024 года показывают, что 92% китайских респондентов считают демократию важной, 79% характеризуют свою страну как демократическую, а 91% полагают, что их правительство служит широким интересам народа, а не интересам элит. При этом по всем этим показателям Китай опережает почти все страны мира, значительно превосходя США, Францию и Великобританию — классические либеральные демократии (см. рисунок 3).32  

Исследование AoD также оценивает восприятие свободы выражения мнений и свободных и честных выборов. И по этим показателям Китай демонстрирует более высокие результаты, чем США и большинство европейских стран. С утверждением «Каждый в моей стране может свободно выражать свое мнение по политическим и социальным вопросам» не согласились лишь 18% респондентов в Китае (для сравнения, в США — 27%). С утверждением «Политические лидеры в моей стране избираются на свободных и честных выборах» не согласились лишь 5% опрошенных в Китае (в США — 27%). 

Наконец, недавнее исследование, опубликованное в журнале Political Psychology и охватившее 42 страны, изучило, считают ли люди свою систему справедливой. 33 Респондентам предлагались следующие утверждения: «В целом я считаю общество справедливым», «В целом политическая система моей страны функционирует так, как должна», «Каждый в моей стране имеет равные шансы на благосостояние и счастье», «Общество в моей стране устроено так, что люди обычно получают по заслугам». В большинстве стран усредненные ответы находились в диапазоне «скорее не согласен» или «нейтрально». Лишь в одной стране средний показатель соответствовал уровню «скорее согласен» — и это Китай. Иными словами, респонденты из Китая чаще, чем респонденты из любой другой страны выборки, склонны считать свою систему справедливой и честной. 

Это весьма примечательные результаты. Некоторые скептики ставят под сомнение эти данные, утверждая, что респонденты могут завышать уровень поддержки правительства, если живут в системе, где опасаются репрессий за выражение политического несогласия. Это явление известно как «стратегическое искажение ответов». Однако тот факт, что во всех этих исследованиях страны, известные масштабными политическими репрессиями, демонстрируют низкие показатели доверия, указывает на то, что проблема стратегического искажения ответов в данном случае несущественна. Кроме того, этот вопрос подробно рассматривался в научной литературе о Китае. Был проведен ряд исследований с применением методов, специально разработанных для исключения стратегического искажения ответов, — в частности, списочных экспериментов и тестов неявных ассоциаций. Все они последовательно подтверждают высокий уровень поддержки правительства и политико-экономической системы среди населения Китая.34 

Эмпирические данные такого рода ставят под сомнение либеральные аналитические подходы к оценке политической легитимности. Стабильно высокие показатели одобрения, зафиксированные в ряде независимых исследований, позволяют предположить, что легитимность может проистекать не столько из процедурных форм демократии, сколько из реальной способности государства реагировать на материальные потребности населения. Этот вывод созвучен историко-материалистическому подходу, в центре которого находятся отношения между государственной властью, народными массами и экономическим развитием, а не исключительно формальные демократические процедуры. 

За последние два десятилетия заработные платы в производственном секторе Китая выросли в восемь раз. Из страны с одними из самых низких зарплат в Азии Китай превратился в страну, где уровень оплаты труда превышает показатели всех других развивающихся государств региона. Сегодня Китай демонстрирует одну из самых высоких ожидаемых продолжительностей жизни среди развивающихся стран. Более того, согласно данным Global Burden of Disease Study (GBDS), ожидаемая продолжительность здоровой жизни в Китае превышает аналогичный показатель США более чем на четыре года.35 Это масштабные исторические изменения, и их значение не ускользает от внимания китайского общества.

Выше мы отмечали, что одной из задач социалистической демократии является распространение принципа демократии на сферу производства. В настоящей статье мы сосредоточены прежде всего на политических процессах, поэтому подробный разбор того, в какой мере экономическая демократия реализована в Китае, остается за рамками данного исследования. Этот вопрос продолжает вызывать оживленные дискуссии среди социалистов, в том числе внутри самого Китая. С одной стороны, общественный контроль над финансовым сектором и командными высотами экономики (государственные предприятия обеспечивают почти треть ВВП Китая) позволяет направлять инвестиции и производство в соответствии с демократически утвержденными национальными планами развития. С другой стороны, левые критики отмечают, что реальные условия труда многих китайских работников по-прежнему определяются отношениями эксплуатации в капиталистических фирмах.  

В последние годы, по-видимому, Коммунистическая партия Китая усиливает курс на расширение рабочей демократии на предприятиях. Так, недавние директивы предусматривают, что компании, в которых состоят более трех членов КПК, должны обеспечивать этим работникам представительство в органах управления. Предстоящие десятилетия покажут, в каком направлении будет развиваться политика в сфере экономической демократии. Однако из наших разговоров с людьми в Китае следует, что с 2012 года — и особенно после XIX съезда партии в 2017 году — государство ускорило движение к социализму; официальной целью провозглашено построение к 2049 году «современной социалистической страны — процветающей, сильной, демократической, цивилизованной и гармоничной». Это не просто лозунги, а обозначение конкретных направлений политики с четкими критериями успеха. Так, программа адресной ликвидации бедности опиралась, в частности, на развитие кооперативной экономики в сельских районах страны.

В целом китайский пример показывает, что альтернативные демократические формы — обозначаемые в Китае как «всеобъемлющая народная демократия» — способны формировать легитимность иными способами, чем те, которые считаются нормативными в либеральных демократиях. Принцип демократического централизма в сочетании с институционализированным участием народа в выработке политики создает устойчивые механизмы обратной связи между государством и обществом, выходящие за рамки периодических электоральных циклов. В капиталистических обществах именно эти циклы нередко становятся фактическим ограничителем политической активности.

Заключение

Преобразование деревни Миньчжу — один из тысяч подобных примеров по всей стране — наглядно демонстрирует, как «всеобъемлющая народная демократия» действует на практике для 1,4 миллиарда жителей Китая. Сотни «дворовых собраний», оцифрованный почтовый ящик для предложений и комплексный консультационный процесс, определивший обновление района, являются микрокосмом более широких механизмов, через которые китайская социалистическая демократия превращает общественное участие в реальные улучшения материальных условий жизни. Этот процесс, опирающийся на более чем столетний революционный опыт и методологию, ставит под сомнение ключевые предпосылки, которые долгое время господствовали в западном дискурсе о соотношении демократии, развития и политической легитимности, и демонстрирует преимущества социалистической демократии, ориентированной не только на политические, но и на социально-экономические права.

Китайская модель показывает, что демократия не обязательно должна сводиться к периодическим электоральным процедурам или формальным правам, оторванным от материальных условий жизни. «Всеобъемлющая народная демократия» сочетает электоральные и консультативные механизмы на всех уровнях управления — от деревенских комитетов до Всекитайского собрания народных представителей, — создавая постоянные каналы участия населения в принятии решений. Принципиально важно, что легитимность в этой системе опирается на измеримые улучшения материального и социального положения людей: ликвидацию крайней бедности, масштабное инфраструктурное развитие, технологический прогресс и рост уровня жизни, достигнутые благодаря процессам, последовательно учитывающим общественное участие и контроль при выработке политики.

Такое понимание демократии как расширяющегося исторического процесса, а не устоявшегося институционального устройства, отражает более широкие методологические различия между историко-материалистическим и либеральным подходами к политическому анализу. Если либеральная демократия рассматривает существующие западные институциональные формы как конечную точку демократического развития, то социалистическая демократия понимает демократическую практику как постоянно развивающуюся в ответ на изменяющиеся материальные условия и общественные потребности. Как отмечает Линь Шанли, между демократией и развитием существует тесная взаимосвязь: «Демократия является одновременно предпосылкой модернизации и одной из ее ключевых задач; она выступает и инструментом прогресса, и целью модернизационного процесса».36 Опыт Китая показывает, что такой диалектический подход — ставящий содержание выше формы, а результаты выше процедур — способен обеспечить более прочную основу для подлинного народного суверенитета, чем системы, формализующие политическое равенство и одновременно допускающие масштабное экономическое неравенство, подрывающее реальное демократическое участие.

На более глубоком уровне китайский опыт демонстрирует неразрывную связь между социалистическим строительством и демократией. Как отмечает Виктор Гао:

«Если кто-то полагает, что Китай смог осуществить глубокую экономическую трансформацию за последние четыре десятилетия, полностью ликвидировать крайнюю бедность, создать крупнейшее в мире сообщество пользователей интернета и смартфонов, а также обеспечить возможность более чем 150 миллионам человек ежегодно путешествовать по миру — и все это без демократии, без активного участия китайского народа в принятии решений, — значит, с его анализом и выводами что-то не так».37

Значение этого опыта выходит далеко за пределы Китая. В эпоху, когда западные либеральные демократии сталкиваются с нарастающим кризисом легитимности — снижением электоральной активности, ростом неравенства, институциональной дисфункцией, усиливающимся отчуждением граждан от политических процессов и отходом от либерально-демократических норм со стороны государств, все чаще вовлеченных в войны имперской экспансии, — китайская модель предлагает альтернативный способ осмысления взаимосвязи между народным суверенитетом и эффективным управлением. Она предполагает, что подлинным мерилом демократии является не соответствие определенным институциональным механизмам, сформированным в конкретных исторических условиях, а способность вовлекать народ в формирование условий собственной жизни и общественного развития. Понимание «всеобъемлющей народной демократии» требует выхода за рамки ограничений либеральной идеологии и серьезного изучения социалистических подходов к политической организации, способных предложить ценные идеи для обществ XXI века, решающих вопросы развития и народного суверенитета.

Ссылки

01

Информация собрана во время визита в деревню Миньчжу в сентябре 2024 года в рамках Международного семинара «Модернизация и ответственность политических партий», организованного Институтом истории партии и литературы Центрального комитета Коммунистической партии Китая совместно с пекинским представительством Фонда Розы Люксембург. Авторы выражают благодарность этим организациям, а также Яну Туровскому и Ван Цзюньянь за помощь в сборе и проверке материалов. 

02

Сюн Цзе, Тингс Чак. «Возрождение озера Эрхай: социалистический подход к балансу человеческого и экологического развития». Wenhua Zongheng: A Journal of Contemporary Chinese Thought («Вэньхуа цзунхэн: журнал современной китайской мысли»). Том 2, № 2 (декабрь 2024 г.).

03

Ленин, В.И. Государство и революция. Москва: издательство «Прогресс», 1917.

04

Gilens, Martin and Benjamin I. Page. "Testing Theories of American Politics: Elites, Interest Groups, and Average Citizens" («Тестирование теорий американской политики: элиты, группы интересов и рядовые граждане»). Perspectives on Politics 12, no. 3 (2014): 564–581

05

Фонд «Альянс демократий». «Индекс восприятия демократии — 2024» (Democracy Perception Index 2024). Копенгаген. Alliance of Democracies Foundation, 2024.

06

Rasmussen, Magnus and Knutsen, Carl. "Reforming to Survive: The Bolshevik Origins of Social Policies" («Реформирование ради выживания: большевистские истоки социальной политики»). Elements in Political Economy, 2021.

07

Мао Цзэдун различал противоречия между партией и ее врагами и противоречия внутри народа. Первые носят антагонистический характер и могут требовать применения принудительных мер. Вторые не являются антагонистическими и предполагают демократический подход, основанный на диалоге и консультациях. Это отражает принцип, согласно которому при диктатуре пролетариата государство осуществляет «демократию для народа и диктатуру над реакционерами». См.: Мао Цзэдун, «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа». 

08

Маркс, Карл; Энгельс, Фридрих. Немецкая идеология. 1845. 

09

Мао Цзэдун. «К вопросу о методах руководства».

10

Китайская научная традиция, как правило, широко использует цитаты Си Цзиньпина и предыдущих руководителей КПК. Важно подчеркнуть, что это не является проявлением слепого подчинения руководству, как нередко предполагается на Западе. Выступления и труды партийного руководства в Китае обладают авторитетом потому, что отражают широкие процессы консультаций и диалога, описанные в настоящей статье. Иными словами, они выражают высший уровень общественного консенсуса и потому обладают как теоретическим, так и эмпирическим весом — в отличие от выступлений западных политических лидеров. 

11

Си Цзиньпин, «Широкое, многоуровневое и институционализированное развитие консультативной демократии», Си Цзиньпин о государственном управлении. Том II.

12

Мао Цзэдун. «К вопросу о методах руководства».

13

Hinton, William. Fanshen: A Documentary of Revolution in a Chinese Village («Фаньшэнь: документальная история революции в китайской деревне»). New York: Vintage Books, 1966, p. 609.

14

Цзюй Ли. «Новый тип системы политических партий, выросший на китайской почве». Qiushi Journal (Журнал «Цюши»).

15

Линь Шанли, «Развитие всеобъемлющей народной демократии в целях продвижения китайской модернизации», журнал «Цюши».

16

Си Цзиньпин, «Широкое, многоуровневое и институционализированное развитие консультативной демократии», Си Цзиньпин о государственном управлении. Том II.

17

Cheng Enfu and Chen Jian. "The significance of China's fulfilment of its Second Centenary Goal by 2049" («Значение достижения Китаем "второй цели столетия" к 2049 году»), People's China at 75 — The Flag Stays Red («Народному Китаю 75 лет — Флаг остается красным. »), London: Praxis Press, 2024. p. 45.

18

Там же.

19

Пресс-канцелярия Отдела международных связей ЦК КПК, Специальный выпуск: «Всеобъемлющая народная демократия», с.3. 

20

Ramos, Mauro. "Chinese people submit over 3 million suggestions for government's 15th Five-year plan" («Китайский народ подал более 3 миллионов предложений к 15-му пятилетнему плану правительства»). Peoples Dispatch, August 7, 2025. 

21

推动中华民族伟大复兴号巨轮乘风破浪、扬帆远航——党的二十大报告诞生记 («Вперед к великому возрождению китайской нации — история создания доклада XX съезда партии»).

22

Мао Цзэдун, «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа».

23

Линь Шанли, «Развитие всеобъемлющей народной демократии в целях продвижения китайской модернизации», журнал «Цюши».

24

«Как работает всеобъемлющая народная демократия?». CGTN. 7 ноября 2022 г.

25

Глава IX: Надзор, отзыв и довыборы депутатов на вакантные места, Закон КНР «О выборах во Всекитайское собрание народных представителей и местные собрания народных представителей различных уровней»

26

Zhang Hui. "China punishes 4.7 million people in decade-long anti-graft campaign" («За десятилетие антикоррупционной кампании в Китае наказано 4,7 миллиона человек»). Global Times. 

27

Kroeber, Arthur. China's Economy: What Everyone Needs to Know («Экономика Китая: все, что нужно знать»). New York: Oxford University Press, 2020. 147.

28

«Китай: демократия, которая работает». Пресс-канцелярия Государственного совета КНР, 4 декабря 2021 г. 

29

【两会知识贴④】全国人大代表都是谁？(«Сессия двух собраний: кто такие депутаты Всекитайского собрания народных представителей?»). Guangming Daily, March 4, 2023. 

30

Cunningham, Edward, Saich, Tony and Turiel, Jesse. "Understanding CCP Resilience: Surveying Chinese Public Opinion Through Time" («Устойчивость КПК: динамика общественного мнения в Китае»). Ash Center for Democratic Governance and Innovation, Harvard Kennedy School, 2020.

31

Там же.

32

Фонд «Альянс демократий». «Индекс восприятия демократии — 2024» (Democracy Perception Index 2024). Копенгаген. Alliance of Democracies Foundation, 2024

33

Valdes, Evan A., Liu, James H., Williams, Matt, Carr, Stuart C. "A cross-cultural test of competing hypotheses about system justification using data from 42 nations" («Кросс-культурная проверка конкурирующих гипотез об оправдании системы на основе данных из 42 стран»). Political Psychology, Volume 46, Issue 4: 822–846

34

For a brief review of this literature, see: Hickel, Jason. "Support for government in China: is the data accurate?" («Поддержка правительства в Китае: насколько точны данные?»)

35

Исследование «Глобальное бремя болезней» (Global Burden of Disease Study).

36

Линь Шанли, «Развитие всеобъемлющей народной демократии в целях продвижения китайской модернизации», журнал «Цюши».

37

«Как работает всеобъемлющая народная демократия?». CGTN. 7 ноября 2022 г.